Откровенно говоря, не припомню, когда в последний раз чья-либо история производила на меня такое впечатление. Прочитал роман залпом за несколько часов, а после последней страницы ещё несколько часов не мог избавиться от навязчивого роя мыслей, гудевших в голове упрямыми осами. В этот роман хочется зарыться даже после прочтения, поэтому первым порывом было сразу начать перечитывать заново — теперь уже зная сюжет, чтобы увидеть все отсылки. Я так и сделал: открыл на первой странице и стал читать. Прочитал страниц тридцать и понял, что уже почти утро. Буквально заставил себя остановиться.
Но больше всего меня поразил даже не сюжет и не гениально прописанные персонажи. А то, что спустя много лет чей-то текст на сто процентов срезонировал со мной самим. Я уже писал, что читал Брэдбери в далёком детстве, но от того опыта не осталось и следа. И вот сейчас передо мной интересная головоломка: то ли тогда, в детстве, Брэдбери оказал на меня гораздо большее влияние, чем я мог предположить, то ли за все эти годы я сам пришёл к тому моменту, когда он становится едва ли не моим главным автором.
Немного сумбурно, даже слишком эмоционально. Попробую собрать всё в цельную картину. Начну по порядку, от простого к сложному. Будет много цитат, примеров из текста и спойлеры.
Мир
О чём эта история, наверное, знают даже те, кто не читал книгу, — она очень известна, название на слуху. О мире будущего, в котором пожарники не тушат огонь, а сжигают книги. Это самый верхний слой истории Брэдбери: антиутопия в духе Оруэлла. Образ пожарника, из рук которого вырывается не поток воды, а керосин, — яркий, запоминающийся своей абсурдностью. Но именно абсурдностью он и страшен.
Излишне подробно описывать гениальность Брэдбери в том, что касается предсказаний будущего: он угодил в самую сердцевину. Поэтому пройдусь лишь вскользь. В мире будущего, которое он описал, совершенно отчётливо угадывается наш сегодняшний мир. Нет, мы не сжигаем книги. Но: «…темп ускоряется. Книги уменьшаются в объёме. Сокращённое издание. Пересказ. Экстракт. Не размазывать! Скорее к развязке!» Информации становится в десятки, сотни раз больше. Но качество её обратно пропорционально количеству.
«Сокращайте, ужимайте! Пересказ пересказа! Экстракт из пересказа пересказов! Политика? Одна колонка, две фразы, заголовок! И через минуту все уже испарилось из памяти. Крутите человеческий разум в бешеном вихре, быстрей, быстрей! — руками издателей, предпринимателей, радиовещателей, так, чтобы центробежная сила вышвырнула вон все лишние, ненужные, бесполезные мысли!..»
Люди без мыслей — как бездумные наборы функций. Они не слушают друг друга, вечно перебивают, прячут уши под «ракушки» наушников. Подменяют общение просмотром бесконечных шоу и постановок, после которых не остаётся ничего. Но эти постановки становятся всё более увлекательными, персонализированными. И вот уже человек с экрана обращается не просто к зрителю, а конкретно к вам, называя вас по имени. А вы даже можете ответить ему парой фраз, которые хоть и не дадут никакого толчка постановке, зато подарят вам чувство сопричастности.
Милдред
Милдред. Милли. Это ведь не персонаж. Это срез общества. Большинство из нас, находясь в нормальной жизненной ситуации, ведёт себя так же: попроще, избегая трудностей, выбирая самый простой путь — сесть в кресло и смотреть новое шоу. Это ведь приносит радость. Люди так торопятся за радостью, что их раздражают даже пуговицы, которые им услужливо заменяют на молнии — так быстрее. Они не развязывают кроссовки — стягивают с пятки прямо как есть. Зачем? Чтобы Милдред поскорее посмотрела очередное шоу, от которого после просмотра ничего не останется в её памяти уже через час.
Она не помнит, как познакомилась со своим мужем. Это вымыто из её головы потоком информации. Она не работает. Всю свою жизнь она проводит среди трёх стен-экранов и хочет уже наконец закрыть экраном и четвёртую. На вопрос, счастлива ли она, она отвечает, что счастлива, хотя накануне выпила целый пузырёк снотворного. Но об этом она тоже благополучно забыла на следующий день. И не понимает, как такое могло случиться.
Техник, который спасал ей жизнь, буднично поясняет:
«У нас бывает по девять-десять таких вызовов в ночь. За последние годы они так участились, пришлось сконструировать специальную машину… Врач тут не нужен. Двое техников, и через полчаса всё кончено. Однако надо идти. Только что получили по радио новый вызов. В десяти кварталах отсюда ещё кто-то проглотил всю коробочку со снотворным».
Брандмейстер Битти
И вот из первого среза логично появляется следующий — брандмейстер Битти. Он великолепен. Это едва ли не лучший антагонист, которого я видел в книгах. Он злой, циничный. У него есть чёткое понимание мира и понимание себя в этом мире. Но главный парадокс в том, что он сам — воплощение того, с чем борется: он «начинён цитатами, всякими обрывками», он умнее и начитаннее всех остальных вместе взятых.
Глядя на него, я даже нащупал формулу идеального антагониста: он должен быть прав во всём. А ведь Битти действительно прав во всём, что говорит Монтегу.
«Срок обучения в школах сокращается, дисциплина падает, философия, история, языки упразднены. Английскому языку и орфографии уделяется всё меньше и меньше времени, и наконец эти предметы заброшены совсем. Жизнь коротка. Что тебе нужно? Прежде всего работа, а после работы развлечения, а их кругом сколько угодно, на каждом шагу, наслаждайтесь! Так зачем же учиться чему-нибудь, кроме умения нажимать кнопки, включать рубильники, завинчивать гайки, пригонять болты?»
Большинству людей не нужны ни книги, ни знания. Людям нужны радость и стабильность. Им нужно вымыть все лишние мысли из головы. И одно это не делает их плохими. Потому что если хотя бы каждый второй «проснётся», как Гай Монтег, мир погрузится в хаос.
Брандмейстер Битти прав во всём, что говорит, — по содержанию. Но не по форме. Потому что он первый из персонажей романа возводит свою позицию в абсолют — в крайность. Он не оставляет людям выбора. Он сжигает их выбор вместе с книгами. А в обществе должны оставаться те, кто хочет тянуться к знаниям и кто может ими воспользоваться.
«Мы все должны быть одинаковыми. Не свободными и равными от рождения, как сказано в конституции, а просто мы все должны стать одинаковыми. Пусть люди станут похожи друг на друга как две капли воды, тогда все будут счастливы, ибо не будет великанов, рядом с которыми другие почувствуют своё ничтожество».
Вот в чём он ошибается. В том, что не все люди хотят бездумного счастья. Всегда найдутся те, кто готовы выбирать самый трудный путь, кто готовы терпеть ради большего. Таких людей никогда не было и не должно быть большинство. Но они есть, и лишать их выбора — вот в чём истинное зло Битти.
А ещё Битти, при всей своей логике, не просто служит системе — он ищет способ из неё уйти. Вспомните его фразу в начале о пожарном, который настроил механического пса так, что тот убил хозяина, — «оригинальный способ самоубийства». Это не анекдот. В финале Битти буквально подставляет себя под огнемёт Монтега: провоцирует, цитирует, издевается — и не сопротивляется. Он сам запрограммировал Монтега, как того пса, и заставил его нажать на курок. Циник, который не может признаться даже себе, что просит о смерти, — и передаёт огонь в единственные руки, которые, как он надеется, смогут его понести.
Гай Монтег
И вот из первых двух срезов логично появляется третий, который по идее должен был бы олицетворять «правильные» стремления человека и общества. Но не всё так просто. Потому что Гай Монтег ничем не отличается от Битти. Он та же крайность, только думает, что с другой стороны.
«Кто не созидает, должен разрушать. Это старо как мир. Психология малолетних преступников».
Монтег всю жизнь разрушал. Но теперь вдруг понял, что так продолжать не может. Загвоздка в том, что и создавать пока ещё он не умеет. Поэтому продолжает жечь. Он действительно выступает в роли инфантильного «малолетнего преступника». Он так же, как и Битти, возводит свою позицию в абсолют, в какой-то момент мнит себя единственно правым и пытается перевернуть весь мир. Его глупая ребяческая выходка со стихами, которые он читает своей жене и её подругам, думая, что этим чего-то добьётся, на самом деле просто разрушает его собственную жизнь.
И здесь Битти вновь прав:
«Дайте человеку прочитать несколько рифмованных строчек, и он возомнит себя владыкой вселенной. Вы решили, что можете творить чудеса вашими книгами. А оказалось, что мир прекрасно обходится без них».
Не всем нужны книги, знания и сомнения. И только это не делает людей плохими. А Монтег со своим максимализмом ребёнка не знает об этом. Поэтому в какой-то момент сам занимает абсолютно такую же позицию, как и Битти: позицию принуждения. А потом сам превращается в убийцу и поджигателя. Никакой разницы. Только Битти делает это из убеждений и логики, а Монтег — из глупости и инфантильности, что ещё хуже.
Кларисса
И тут возникает вопрос: а где же в этой структуре Кларисса? Её нет — и это важно. Она не срез общества, не представитель большинства и не носитель идеологии. Она — классический трикстер, функция, искра, которая поджигает Монтега и исчезает. Брэдбери нарочито утрирует её: она «сумасшедшая», она нюхает листья, она говорит странные вещи. Именно поэтому она не показательная — как Милдред, Битти или Монтег. Но именно поэтому она и работает: пробуждение Монтега начинается не с книги, а с человека, который просто видит мир. Кларисса не читает книг — она живёт. И это ещё один аргумент в пользу того, что Брэдбери не ставит знак равенства между «человеком книги» и «хорошим человеком».
Люди-книги
И вот тут вся структура романа получает своё логичное и гениально простое завершение. Сначала была экспозиция: антиутопичный мир будущего и Милдред как олицетворение большинства его населяющего. Потом были показаны две крайности: Битти и Монтег. А теперь Брэдбери показывает иной, более мягкий путь. Путь трепетного сохранения, уважения к созиданию, творчеству, знанию.
Нет, он не выпячивает эту позицию, не выдаёт её за единственно верную, как делал Монтег, а до него Битти. Он не скатывается к морализаторству или проповедям. Наоборот, он подчёркивает прямым текстом:
«Самое главное, что нам надо было понять, — это что сами по себе мы ничто, что мы не должны быть педантами или чувствовать своё превосходство над другими людьми».
Брэдбери действительно несколько раз старательно разъясняет эту позицию простыми словами, словно опасаясь, что читатель не поймёт, не увидит её за витиеватыми метафорами или аллегориями. Не заметит смысл всей этой истории за пугающей картиной антиутопии.
«…людей нельзя силком заставить слушать. Они должны сами понять, сами должны задуматься над тем, почему так вышло, почему мир взорвался у них под ногами».
Именно поэтому Грэнджер и его товарищи не идут войной, не кричат, не доказывают что-либо. Они тихо, упрямо хранят и накапливают знания для тех, кто будет готов их выслушать. Для тех, кто сам захочет сделать выводы и принять ответственность хотя бы за свою собственную судьбу.
Война
И здесь в финале нельзя обойти вниманием тему войны. Брэдбери — известный пацифист и противник войны. Он называет человечество «глупой птицей феникс», которая раз в несколько сот лет сжигает себя дотла, но потом раз за разом восстаёт из собственного пепла.
Но здесь, в финале романа, нет пессимизма, отчаяния или тоски. И нет того, что я больше всего ненавижу в литературе о войне: ни крика «так жить нельзя, все дураки», ни святых мучеников, которые со скорбным лицом говорят, что мир ужасен и ничего не поделать. Брэдбери делает то, что почти никому не удаётся: он принимает несовершенство человека без упрёка, без стенаний об идеальном мире. С грустью — да, но с упорной надеждой на то, что очередная, пусть и неизбежная война — сгорание феникса — станет точкой перерождения в лучшее.
Причём война у него — не инструмент контроля, как у Оруэлла, и не перманентное состояние, которым держат общество в узде. Она стихийна, иррациональна, приходит как природное явление. Это принципиально другая оптика: не «злые люди развязали войну, чтобы поработить», а «люди снова сожгли себя, потому что не научились». И это гораздо более горький диагноз, потому что он не предполагает злодея. Только глупость и забывчивость.
И вот здесь — самое важное. Почему «люди книги» не пытаются остановить войну? Они ведь понимают, что происходит. Почему не идут в города, не кричат, не пытаются образумить? Ответ простой и очень взрослый: потому что нельзя. Нельзя взять и изменить мир по щелчку пальцев только потому, что тебе так сильно хочется. Это позиция ребёнка, который ноет и сучит ножками, потому что хочет новую игрушку. Человечество развивается — это долгий процесс многих поколений. И нужно иметь мужество, чтобы делать то, что принесёт результат только твоим далёким потомкам. Если, конечно, глупая птица феникс не спалит себя до этого окончательно.
Война в финале происходит за кадром: Монтег и его товарищи слышат её отголоски, видят зарево, но не участвуют. Это важно. Брэдбери не делает войну финальной битвой добра со злом. Она — фон, на котором «люди книги» продолжают свою работу. Главное — то, что после неё кто-то останется и вспомнит.
«…у человека есть одно замечательное свойство: если приходится всё начинать сначала, он не отчаивается и не теряет мужества, ибо он знает, что это очень важно, что это стоит усилий».
Именно в этом принятии проявляется абсолютно зрелая позиция выдающегося писателя, умного человека.
Вместо заключения
Я никогда не писал таких объёмных и подробных текстов. Это уже не рецензия, а целый разбор книги. Этот роман вызвал у меня целую бурю эмоций и мыслей. Мне надо было сформулировать всё это в хоть сколько-нибудь связный текст, иначе не было бы мне покоя.
Чем закончить? Пожалуй, лаконичной пометкой: это лучшее, что я читал в своей жизни.
«Шире открой глаза, живи так жадно, как будто через десять секунд умрёшь. Старайся увидеть мир. Он прекрасней любой мечты, созданной на фабрике и оплаченной деньгами. Не проси гарантий, не ищи покоя».
