В сети часто встречаются статьи, в которых авторы рассказывают о том, какие произведения оказали влияние на их творчество. Мне эта идея понравилась, и я решил вспомнить тех писателей, которых могу назвать собственными ориентирами. Каждый из них формировал мою любовь к книгам на свой лад. И каждый из них открывал для меня что-то новое и удивительное в искусстве сочинять истории.
Гомер. Илиада
Огромный пласт моего вдохновения сформирован легендами Греции. В 10 лет я зачитывал до дыр старую книжку в красной обложке, знал наизусть родословную всех титанов и олимпийцев. Уже в столь раннем возрасте меня подкупала несовершенность греческих богов. В них хотелось верить, ведь они были настоящими. Олимпийцы и даже всевластный Зевс уступали страстям, их одолевали пороки и слабости, делая их похожими на людей. Они любили, предавали, обрекали на муки и дарили вечную жизнь. Они даже умели ошибаться, несмотря на всё своё могущество!
А несколько лет спустя, откладывая деньги со стипендии в колледже, я уже сам куплю одну из первых моих книг – «Илиаду». Стоит признаться, что до того, как я прочёл первые страницы, она меня жутко пугала: как читать текст, которому несколько тысяч лет? Я думал, что нужно быть профессором истории, чтобы начинать такие книги. Но эта История оказалась совсем иной…
С первых же строчек то был вихрь эмоций, страстей, живых ярких персонажей, который уносил тебя к стенам Трои, в те времена, когда они ещё были несокрушимы. Меня приводило в восторг каждое слово, их порядок. Читая эти стихи, могучий голос звучит в твоей голове набатом. Я не могу даже близко оценит труд переводчика. Я могу сказать только то, что для меня это было открытием целого нового восхитительного мира.
И, конечно, само повествование не могло оставить меня равнодушным. Гомер ставит во главу всей Истории человеческую страсть – гнев Ахиллеса. Он описывает десятилетнюю войну не как сухую хронику, нет! Он пишет её через призму людских эмоций. И он не делает разницы между ахейцами и троянцами: для него Ахилл и Гектор, Парис и Диомед – «богоподобны». Он действительно воспевает великих противников. И даже богиня, которую ранит Диомед, в гневе и страхе называет народ своего обидчика «гордыми мужами»:
Гомер не судит, кто прав из них. Ведь он лишь певец, чьи песни выдержат проверку не веками, а тысячелетиями.
Роберт Говард
Отец Конана-Варвара и Соломона Каана. Его простые линейные сюжеты и прямые понятные персонажи обречены были найти отклик в моей юношеской душе. Ведь и сейчас хочется верить в то, что человеку – достаточно гордому и волевому, жадному до жизни – по силам справиться с любым врагом, сколь бы хитёр и опасен он ни был. В одной строчке из повести «Черепа среди звёзд» заключён весь Роберт Ирвин Говард и все его персонажи:
Но не только поэтому я поставил Говарда на вторую строчку. В одной из книг этого автора, помимо историй о киммерийце, были несколько заметок, писем, которые рассказывали о том, как он создавал мир Хайборийской эры. Не знаю сколько раз я прочёл их. Много. Очень много. Я словно заглянул в замочную скважину, одним глазком увидев таинственное священнодейство, которое меня заворожило. Наверное, я могу признать самому себе, что именно благодаря этим письмам я сам стал пытаться что-то писать – настолько мне захотелось самому испытать этот процесс мироздания.
Джордж Мартин. ПЛиО
Дай, небо, старику долгих лет, чтобы он, наконец, уже дописал «Ветра зимы»! А ведь уже лет двадцать минуло, как я прочёл первую книгу цикла под названием «Игра престолов». К тому моменту, как я взял её в руки, мои вкусы и предпочтения были достаточно сформированы. И по меркам подростка я мог считать себя достаточно начитанным человеком. Но Мартин вывернул мои каноны наизнанку.
Во-первых, он показал, как можно иметь в сюжете несколько разных главных героев и мастерски вести Историю от лица каждого из них, переключаясь так, как заблагорассудиться самому автору. «Песнь льда и огня» не имела никаких границ и никаких условностей. Сдвигались персонажи, сдвигались временные рамки. История — самое главное. Только благодаря ей, я действительно понял значение слова «эпичность».
Во-вторых, Мартин в красках рассказал, как можно и нужно убивать героев. Любых. В любой момент. Любым способом. Неприкасаемых нет. Отрубай головы, жги, заливай расплавленным металлом – главнее логики Истории нет ничего. Кто бы из персонажей ни был мил читателю в ПЛиО, бояться нужно за всех и всегда. Этим и добивается реализм жестокого мира, схожего со средневековьем.
Дэн Симмонс. Многое
Он настолько разный, иногда даже в рамках одной книги, что я не могу выделить что-то одно в творчестве этого автора. Фантазия Симмонса для меня запредельна. Я не могу себе представить, как в голове одного человека может родиться река Тетис, текущая по тысячам планет, и битва Ахилла и Гектора против богов Олимпа. Его книги невозможно описать и десятком страниц. В них два, три, четыре, пять слоёв; в них нагромождены рассказы в рассказах в рамках бОльших историй; несчётное количество отсылок к другим авторам и источникам.
Произведения Симмонса – это бесконечный кладезь идей, ярких образов и сюжетов. И частенько автор бесцеремонно заставляет включаться и самого читателя, оставляя недосказанность. Блуждая по его мирам, будто сам подключаешься к созданной им неисчерпаемой инфосфере.
Заключение
Остановлюсь на этих четырёх писателях. Конечно, я мог бы вспомнить других выдающихся авторов разных времён, которые произвели на меня впечатление: мой любимый роман «Мастер и Маргарита» Булгакова; Гёте с его нетленным «Фаустом». Из современных фантастов и фэнзистов не могу не отметить Сапковского с его сагой о ведьмаке и Глена Кука с «Чёрным отрядом». Не поставил я в список и великого Джона Толкиена: не сложилась у меня любовь к его выдающимся книгами. Хотя «Сильмариллион» я прочёл несколько раз, но уже в старшем возрасте и в качестве «учебника по созданию собственного мира».
На объективность эта статья не претендует. Это лишь мои собственные эмоции и впечатления в определенный период моей жизни. Я постарался отметить именно тех авторов, которые формировали мои вкусы и направления в собственном творчестве, когда сам я был подростком.
